Девятьсот статей, километры походов и два-три процента чистой физики
- 23.10.2026
Однажды крылья самолета, который смоделировал школьник Евгений Солодов, сложились во время испытаний, и самолет так и не взлетел. Зато возможно благодаря именно этой маленькой случайности так высоко взлетела карьера физика Евгения Солодова, который забросил авиамоделирование, не пошел вопреки ожиданиям по стопам отца-авиаконструктора и поступил на физфак НГУ.
В Институте ядерной физики им. Г. И. Будкера СО АН он работает с 1969 года, при его участии создавались первые коллайдеры института, формировался и развивался набор инструментов для изучения физики элементарных частиц, зарождалось сотрудничество с мировыми ускорительными центрами. За его плечами более 900 научных работ, километры туристических походов и горнолыжных трасс, десятки спортивных наград и «два-три процента от рабочего времени чистой физики». Что входит в остальные 97 процентов, как соблюдать баланс между работой и отдыхом, как будет модернизироваться детектор КМД-3 и проект какого коллайдера он бы хотел реализовать, рассказал главный научный сотрудник ИЯФ СО РАН Евгений Солодов.
Е. П. Солодов (справа) с сыном Петром и женой Еленой, 2026 г. Фото - А. Сковородина
— Вы родились в Новосибирской области?
— Да, я родился в Мочище. Когда я появился на свет, отцу было 22, а маме 18. Года через два-три они переехали в Новосибирск, и детство в Мочище я не помню.
Отец работал сначала на Чкаловском заводе, потом в СибНИА, дорос до заведующего лабораторией, он также был лауреатом Государственной премии, четырёхкратный чемпион СССР по авиамоделизму, чемпион мира (1949), один из основателей авиамоделизма в Новосибирске. В авиационном музее Новосибирска есть стенд, посвященный ему. К сожалению, он рано ушёл, ему было всего 49 лет, когда он погиб в результате несчастного случая.
— Вы больше похожи на маму или отца?
— На отца, кажется, не очень, а вот на маму визуально больше. Она, кстати, прожила девяносто лет, последние годы жила вместе с нами на Золотодолинской.
С родителями - Александрой и Петром Солодовыми
Мои первые воспоминания связаны с домом, который построил Чкаловский завод для своих сотрудников, на Байдукова, 15 – сейчас это Депутатская улица, тихий центр. Я до сих пор с удовольствием приезжаю туда погулять. Это был пятиэтажный дом со своей котельной. В комнатах стояли чугунные печки, довольно скоро их заменили на электрические. Сначала жили в комнате на подселении на первом этаже, а потом по мере того, как отец продвигался по служебной лестнице, переезжали в квартиры с лучшими условиями в этом же доме. Все мои школьные годы связаны с этим местом. Интересный факт о Новосибирске того времени: через дорогу от нас находился парк, рядом с Институтом водного транспорта, а перекрытия забора этого парка были склепаны царскими монетами.
Мама Александра Алексеевна Солодова
— Ничего себе.
— Да. Так вот, отец – авиамоделист, поэтому я тоже начал заниматься моделями, но у меня выходило как-то неудачно. Я сделал две-три модели, даже поехал на соревнования, но моя модель сложилась при запуске. В итоге я перешел в кружок радиотехники. Делал приемники, наушники, магнитофоны и прочее. Некоторые работы даже выставляли на выставках народного хозяйства. Потом у меня появилась военная радиостанция, в нашем доме на крышу я поставил антенну, УКВ-радиостанция 144 МГц – как сейчас помню. Иными словами, радиолюбительством я тогда занимался много. Некоторое время был ведущим на телевидении передачи о радиолюбительстве и технике.
Я учился в десятой школе, она находилась в старинном здании, сейчас школа переехала, а вывеска на нём осталась: «Во время войны здесь был госпиталь». Я проучился в ней до девятого класса и со школьными друзьями мы до сих общаемся. После девятого перешел в вечернюю школу, а отец взял меня на работу к себе в лабораторию, и я несколько месяцев крутил у него гайки.
— А что было после школы?
— Школа кончилась, и мне все прочили карьеру инженера.
— Логично.
— Но поступил я не в НЭТИ, а в НГУ. Дело в том, что в НГУ принимали экзамены существенно раньше, чем в другие вузы, и я пошел туда за компанию со своими друзьями. В итоге сдал все экзамены на пятерки, и потом куда-то переходить было просто лень.
Школьные годы
— То есть никакого представления об НГУ у вас изначально не было?
— Абсолютно никакого, в отличие от НЭТИ. У меня, кстати, брат окончил этот вуз, авиастроение.
— Брат старший или младший?
— Младший. С ним нас связывает много теплых историй, например, связанных с туристическими походами, которыми мы увлекались в юности. Он окончил НЭТИ, но его всегда тянуло в литературную деятельность. Кончилось тем, что он поменял род занятий и сначала работал редактором местной многотиражки, а потом поступил в Литературный институт им. А. М. Горького в Москве.
— Как неожиданно развернулась его биография.
— Да, развернулась довольно интересно. Сейчас он автор нескольких пьес, по которым ставят спектакли, и работает в театре на «На Левом берегу», почётный работник культуры Новосибирской области, руководитель литературно-драматургической части.
— Так вот вы поступили в НГУ.
— Да, в НГУ я поступил фактически случайно, вступительный экзамен я, кстати, сдавал В. Л. Гинзбургу. Мне попалась задачка по механике, и я ее быстро решил. А вот с сочинением было хуже, это мне всегда давалось непросто. В университете началась совсем другая жизнь, а поступили мы, кстати, впятером со школьными друзьями: Володя Смахтин, Жорик Шестаков, Днепровский Лева и еще был Женя Холопов. Все мы учились в двадцать второй школе и жили потом в общежитии все пять лет в одной комнате. Это мои ближайшие друзья, двоих из них, к сожалению, больше нет в живых.
— Какое место в вашей жизни занимает спорт?
Тянь-Шань, 1966 г.
— В детстве я занимался гимнастикой – у меня третий разряд. В университете я увлекался альпинизмом, по нему у меня второй разряд.
— А какой поход вам запомнился больше других?
— Они все были интересными, например, однажды мы добирались до Алма-Аты зайцами на крыше поезда. Не всю дорогу, конечно, но когда проходили котроллеры, мы забирались на крышу. А потом я переключился на горные лыжи, беговые меня особо никогда не интересовали. Вначале снаряжение было самодельное, обустраивали комплекс в Ключах мы тоже сами, потом геологи построили баню, все делалось на энтузиазме. Я и сейчас езжу кататься с большой компанией друзей и родственников и в Шерегеш, и в Ключи – по несколько раз в год.
На горных лыжах, 2015 г.
— Какие у вас хобби помимо спорта?
— Я воспитан на бардовских песнях, до сих пор слушаю их и иногда даже пою, дома у меня висит гитара. В студенческие годы меня распределили в стройотряд в Чехословакию, потому что я умел играть на гитаре. Это, конечно, очень условное название – играл. Скорее просто бренчал. Но вот такое увлечение у меня было.
— У вас очень активный образ жизни! А учеба какое произвела на вас впечатление?
— С учебой у меня проблем никогда не было, я окончил университет с красным дипломом. Мы часто собирались с ребятами вместе и решали задачи, учеба шла хорошо, нам повезло с преподавателями. В конце концов, лекции нам читал Будкер.
— И как?
— Нестандартно – он мог написать одну формулу, а потом просто рассказывать о философии науки, о физике в целом, была в его рассказах некоторая патетика. А непосредственно физическую программу мы осваивали на семинарах, которые у нас вели И. Б. Хриплович, В. С. Фадин, совсем молодые сотрудники. Также преподавали Коткин, В. Г. Сербо, В. Н. Байер. В целом – у нас было очень много хороших преподавателей. С В. А. Зелевинским, например, встречались на конференциях, он сейчас живет в Австралии. На наш курс поступило нестандартно много студентов, потому что это был год, когда из школ выпускались и десятилетки, и одиннадцатилетки, всего около 240 человек. Окончило физфак около 200, из них примерно половина осталось в Академгородке, а из этих, в свою очередь, где-то 25 пришло в ИЯФ. У нас были сильные группы, а группа, сформированная из выпускников ФМШ, на удивление не вся выжила: они традиционно отличались хорошей подготовкой и немного свысока относились к учебе, что и сыграло с ними злую шутку. Мне учеба давалась легко, и о выборе профессии я никогда не жалел. На первых курсах я еще занимался техникой, делал передатчики и прочее, а потом, когда поступил на третьем курсе на практику в ИЯФ, это отошло на второй план.
С однокурсниками, 1990-е гг.
— В Академгородке много институтов физического профиля, почему вы выбрали ИЯФ?
— Другие варианты я особо и не рассматривал, это решение казалось естественным, свою роль, конечно, сыграла практика. Плюс все знали, что здесь сильная наука, ИЯФ был звездой. Все хорошие преподаватели работали в ИЯФ – логично было прийти сюда же, других вариантов для меня и не было.
— Вот вы пришли в ИЯФ. Чем занялись здесь?
— Я пришел в ИЯФ на практику, и ничего не умел. Попал я к Боре Сальникову. Здесь вспоминается интересная история про Будкера, которую мало, кто знает. Тогда создавался ВЭПП-2, и встал вопрос о позитронном источнике. Во всем мире позитроны производят с помощью линейных ускорителей, а Будкер почему-то был страшно против них. Будкер хотел производить позитроны с помощью бетатрона. У него была забавная идея: выпускаем электронный пучок на мишень, из мишени рождаются позитроны с большим спектром, медленные позитроны запускаем в газ, там они термолизуются, а потом вытягиваем их электромагнитной волной. Самое забавное, что эта идея сейчас снова обсуждается и возрождается. А в то время этим занимался Боря Сальников, и я присоединился к нему. В этом эксперименте мы первые попытались измерить время термолизации – это была моя самая первая работа, мы написали ее с Сальниковым и Радионовым. Приборов для временных измерений тогда не существовало, мы их городили сами. Как измерить это время? Глазом мы видим сигнал, но как построить гистограмму? Для этого мы устанавливали очень много световодов от экрана осцилографа на ФЭУ и ставили пересчётки: в какой световодик попадает импульс, та пересчётка и срабатывает. И строили распределение по временам.
Детектор КМД по тем временам был суперустановкой, в нем работала искровая камера, оптическая, камера высокого давления, измерение координат проводилось с сумасшедшей точностью. И вот мы, молодежь, которая только-только окончила НГУ, занимались его разработкой. Детектор был уникальный, я до сих пор удивляюсь, как он вообще работал.
КМД-1, 1997-1998 гг.
КМД — это оптическая камера с фотографическим съемом информации. Фотографии у меня до сих пор сохранились. Оптический детектор, кстати, делали и на ВЭПП-3. Но открытие джипси мезона (J/ψ-мезон), которое стало сенсацией в мире физики, к сожалению, проворонили. Машина была готова за три года до открытия, детектор тоже был готов, но светимость получить не смогли. И, кстати, это произошло из-за нежелания Будкера делать линейный ускоритель, в качестве ВЧ источника разрабатывался гирокон. Это была инновационная система, удивительная вещь, фантастическая. Но в результате в системе получения позитронов каждая из многих подсистем давала по 10 процентов потерь, как потом посчитал Лев Митрофанович. Но Будкер не хотел работать традиционными способами. В итоге потом все равно перешли на линейные ускорители.
— Время рассудило, получается.
— Время рассудило, да. Я считаю, это был стратегический просчет Будкера. Но зато в будущем из направления гироконов выросли клистроны, и в целом это было полезно.
— Какие работы наиболее значимы для вас?
— Есть работы, которые, как говорится, остались в истории. Например, с подачи Льва Митрофановича Володя Смахтин впервые, наверное, и в последний раз на встречных пучках использовал фотоэмульсии. Я участвовал в этой работе. Лев Митрофанович пришел к нам из Курчатовского института, там он занимался эмульсионной техникой. Это был один из самых крутых способов в физике высоких энергий до появления счетчиков. Суть в том, что через фотоэмульсию проходит заряженная частица, происходит ионизация, она выбивает частицы серебра и оставляет свой след. Далее эта эмульсия проявляется как фотопленка, просматривается микроскопом, можно найти следы заряженных частиц и измерить их параметры.
— У вас нет ощущения, что технический прогресс уменьшил степень творчества в работе физика?
— В какой-то степени да, действительно, развитие от эмульсии и ручной работы к искровым камерам, от ручной работы – к полуавтоматической, потом к автоматической, проволочные камеры, аэрогель, сцинтилляционные кристаллы и так далее – со временем набор наших инструментов перестал расширяться и остается все тем же. А тогда новые инструменты появлялись один за другим, в том числе благодаря нам.
В пультовой BaBar, 2000-е гг.
— Означает ли это, что работа в области физики элементарных частиц стала рутиной?
— Да, в какой-то степени. Во-первых, влияет фактор больших коллабораций, которые работают как система с четким распределением функций. Также устаканился набор инструментов, они более-менее все одинаковые, места для инноваций остается все меньше, хотя, конечно, инструменты постоянно совершенствуются. При этом очень сильно выросли объемы данных, скорость их набора, и все более важную роль начинает играть автоматизация. Потому что мы имеем дело с беспрерывным потоком данных. Мы, конечно, обязаны знать (и знаем), как получены эти данные, мы понимаем каждый этап работы этой сложной системы, потому что иначе не получится ее обрабатывать.
— Хорошо, происходит некая рутинизация этого процесса, а где же тогда остается место для творческой самореализации? Может быть, при создании детекторов, их усовершенствовании, или, может быть, при обработке и систематизации данных?
— В любом этом пункте есть место для творчества: что-то можно изменить, модернизировать, придумать заново. Потому что каждый эксперимент уникален. Поэтому необходимы и программы, и электроника, и в целом анализ эксперимента – сколько времени он займет, сколько будет стоить, насколько будет эффективным. Все это нужно продумывать и взвешивать. Плюс изменился масштаб – сейчас мы строим настоящие фабрики по производству частиц и их изучению. В этой работе задействованы сотни людей, и ошибка на каждом этапе стоит все дороже.
— У вас есть любимая частица? Может, какую-то из них интереснее других изучать?
— Нет, такого точно нет. Но отвечая на этот вопрос, можно вспомнить уникальный метод ИЯФ – метод резонансной деполяризации, с помощью которого несколько десятков частиц были измерены с прецизионной точностью. За это коллективу из ИЯФ была вручена государственная премия, а Володе Смахтину за самое точное измерение массы заряженного каона. Эти работы были сделаны на ВЭПП-2М и дали десятикратное улучшение точности по сравнению со средне-мировыми измерениями. Поэтому вспоминается каон и инновация, которая позволила его измерить настолько точно. А в целом я варюсь в своей области и знаю только про те частицы, с которыми работаю, тем более их сейчас открыли очень много.
— Экзотические?
— Да, различные кварковые состояния, которые когда-то предсказывались, а сейчас вдруг массово стали проявляться на коллайдерах. А мы работаем в нише до 2 ГэВ и, кстати, пока вполне конкурентоспособны, потому что теоретики до сих пор не научились правильно рассчитывать явления, которые происходят в этой области. Поэтому наши измерения очень нужны, и работа ВЭПП-2000 ещё долго будет востребована, тем более благодаря этой каше, которая существует вокруг g-2, и особенно после того, как мы получили значение, которое сильно отличается от всех предыдущих измерений, включая наше собственное. Почему – никто не понимает.
Лауреаты премии Breakthrough Prize 2026 г. Фото - А. Сковородина.
— Напрашивается объяснение, что кто-то ошибся.
— Напрашивается, поэтому и надо опять измерять. Наше последнее измерение прошло специальную международную экспертизу. Специалисты со всего мира составили список вопросов, на которые мы успешно ответили, поэтому ни у кого в мире нет сомнений, что мы провели работы корректно. Но по предыдущим экспериментам такой проверки не было, и поэтому единственно возможный критерий — это новые измерения с лучшей точностью, с лучшим контролем систематических погрешностей. Такие работы сейчас ведутся в Ливерпуле, в том числе нашим сотрудником Фёдором Игнатовым, они проверяют данные KLOE, где был получен самый отличающийся от нас результат. А мы планируем создание нового детектора, КМД-4, специально для измерения этой величины с супер-прецизионной точностью. Новый детектор фактически делается под одну задачу, но так, чтобы её сделать максимально хорошо.
Иллюстрация - Е. Койнова
— Можно ли прогадать, делая ставку только на одну задачу?
— Можно. Можно не достигнуть точности, которая заложена в проект. Задача сама по себе понятна – в Фермилабе сделали лучшее измерение аномального магнитного момента мюона. Есть также расчеты на решетках, у них фантастический прогресс, они делают расчеты на уровне эксперимента. И они, кстати, показывают, что нет никакой разницы с измерениями. И наши расчеты показывают то же, что никакой Новой физики не видать. Но точность нашего измерения примерно в пять раз хуже. Поэтому нам надо увеличить точность, чтобы она была сравнима с прямыми измерениями. А достичь этого можно, только построив специализированный детектор.
— Все ли в вашем коллективе хотят строить такой детектор? Может, кому-то интересны другие задачи?
— Есть такие люди.
— А как вы решаете, что строить?
— Большинством голосов. Все остальные задачи становятся по сравнению с этой местечковыми. А g-2 востребована международным сообществом.
— Евгений Петрович, Новая физика есть вообще, по-вашему?
Иллюстрация - Е. Койнова
— А куда ей деваться? Есть явления, которые кроме как ее существованием объяснить невозможно. Вопрос только в том, где она выйдет.
— Но все же в доступном энергетическом диапазоне ее нет?
— Она может проявиться в любом диапазоне, том числе в малом. Теорий очень много. И где она проявится, невозможно предугадать. Судя по всему, в сверхбольшие энергии физики не пойдут, хотя и такие проекты есть, например, в Китае и в ЦЕРН. Супер С-тау фабрика тоже имеет шансы ее увидеть. Где-то она должна проявиться.
— Но тем не менее, эксперимент g-2 пока что не подтверждает Новую физику.
— С нашими результатами с КМД-3 не подтверждает. Но слишком большая разница в точности прямого измерения и в расчете с нашими данными. Но если мы увеличим точность своего эксперимента в четыре раза, и расхождение, которое останется, возможно, и будет указывать на Новую физику. Поэтому продвигаться в этой области обязательно надо.
— Скажите, если бы не было абсолютно никаких ресурсных, финансовых и прочих ограничений, и вам бы какой-нибудь волшебник сказал: «Евгений Петрович, какую установку будем строить? Какую скажите, такую и построим». Что бы вы выбрали?
— На мой взгляд, Супер С-тау фабрика – это вполне осмысленный, проработанный и перспективный проект. Никаких сомнений, что в ближайшие 20 лет эта установка была бы востребованной и приносила бы институту и всему мировому физическому сообществу большую пользу.
— А как вы относитесь к альтернативным методам ускорения?
— Всегда должно оставаться место для инноваций. Сумасшедшие, как казалось сто лет назад, идеи с развитием техники перестают казаться такими уж сумасшедшими и иногда в итоге реализуются. И конечно, этим надо заниматься, но, к сожалению, в нашей области, действительно инновационные и революционные идеи, такие, каким был метод встречных пучков в свое время, уже очень сложно придумать.
— Кильватерное ускорение, нейтрон-нейтронные ускорители?
— Да, много разных проектов есть, которые чисто теоретически можно было бы реализовать и у нас в ИЯФ. Но настоящих буйных мало, как говорится.
— У нас вся дирекция буйная, мне кажется.
— Да, но вопрос финансирования никто не отменял. С одной стороны, есть финансовые ограничения, а с другой, и физические тоже. И мюмютрон, и нейтрон-нейтронные столкновения – это все интересно. Но часто такие проекты решают узкий круг задач. Тот же мюмютрон – вложения большие, а физическое окно, условно говоря, на уровне студенческой работы. А вот тематика g-2 — это уже совсем другой уровень, объективно общемировой. Так всегда и было со времен Будкера – институт делает то, чего не делал до этого никто в мире. Те же самые счетчики Пестова, это уникальный координатно-временной детектор элементарных частиц, разработанный в ИЯФ Юрием Николаевичем Пестовым. Вольфганг Панофский, осматривая его у нас, цокал языком, а потом вытащил Пестова, чтобы реализовать на основе его идеи детекторы в SLAC, США. Пестов был максималист, он пытался выжать все, что можно. И еще один пример – это цикл экспериментов по измерению форм-фактор пиона в непосредственной близости от порога рождения пионных пар, эти работы сделали Юрий Николаевич Пестов и Геннадий Федотович Федотович на ВЭПП-2М.
— Расскажите про коллектив вашей лаборатории? Как у вас внутри складываются отношения? Дружно ли живете? Много ли молодежи? Общаетесь ли вне работы?
— Молодежи у нас достаточно, и между собой, кажется, они вполне хорошо общаются. В 90-е гг. у нас, конечно, был серьезный провал – многие молодые тогда люди в этот период уехали заграницу, и это сказалось на прослойке поколения физиков, которым сейчас около шестидесяти. А так да – мы общаемся хорошо, с некоторыми дружим семьями, проводим вместе время. Многие вне работы занимаются спортом и вместе участвуют в соревнованиях, марафонах. Это тоже объединяет.
— А как привлекать молодых сотрудников?
— Только интересными проектами. Количество молодежи напрямую коррелирует с масштабом задач и мировой известностью организации. Сейчас интерес к ИЯФ, на мой взгляд, падает. Поэтому надо обязательно предлагать и реализовывать инновационные проекты. Ваша популяризаторская работа тоже важна. Обязательно надо рассказывать об исследованиях института, чтобы студенты понимали, что здесь есть интересные задачи.
— Хорошо, мы привлечем их и обучим. А если они захотят уехать от нас?
С сыном в отпуске
— У меня есть метод, мне кажется он эффективным. Все началось с моего сына, когда ему было 14 лет, я брал его с собой на месяц в Америку. Он вернулся и говорит: «Да что там делать? С ними даже поговорить не о чем». Со сверстниками он вообще не мог общаться, только с людьми постарше. Он учился в 130-й школе и, оказалось, его общий уровень развития существенно выше, чем у сверстников в Америке. Он понял, что здесь больше возможностей и интересных людей, и его туда теперь не тянет. Но чтобы это понять, ему потребовалось там пожить. Ведь не зря говорят – на чужом берегу трава зеленее.
Поэтому я и своих студентов стараюсь по возможности отправлять заграницу. Сейчас это удается реже, потому что международных коллабораций с нашим участием стало меньше. Многие переезжают и понимают, что здесь у них возможностей на порядок больше, интернет работает быстрее, профессиональное взаимодействие разностороннее, что здесь они занимаются тем, что им нравится, а там строгая иерархия, можно делать только то, что тебе скажет профессор. Плюс проблемы с жильем, с менталитетом, с общим уровнем образования и кругозора. После этого далеко не всех тянет туда переезжать. Они понимают, что там они становятся подневольными, и могут двигаться строго в колее, в которую их поставили. Здесь у нас, по крайней мере в ИЯФ, ты сам себе хозяин. Мы им предлагаем варианты, а они сами решают, нравится им это или нет. Поэтому молодому специалисту иногда надо самому убедиться, что у нас не так уж и плохо, а в чем-то и лучше, чем в других организациях.
— А вы сами? Вы ведь высококвалифицированный специалист, наверное, могли бы построить там успешную карьеру «вне колеи». Почему в итоге работаете в ИЯФ? Из тех же соображений?
SLAC, 2012 г.
— В США в общей сложности я проработал, наверное, года два-три. Мы ставили там хорошие эксперименты, работали и общались с замечательными людьми, у меня появились там друзья, с которыми мы до сих поддерживаем связь. Мне нравится Калифорния, я провел там много времени. Но я не имел дела с их научной системой, вся наша работа выстраивалась с помощью наших же новосибирских ребят-иммигрантов, и на установках они организовывали нам работу, и машины нам выдавали, и съемное жилье. У некоторых из них карьера сложилась очень и очень хорошо, в том же Стэнфорде, они добились больших успехов, с многими из них я прекрасно с удовольствием общаюсь до сих пор. Но большая часть эмигрировавших физиков теряет возможность заниматься тем, чем им интересно заниматься, и чему они посвятили себя изначально. Кто-то уходит в IT, кто-то в бизнес и так далее, им приходиться очень круто менять свою жизненную траекторию. Прижиться можно, но нужно ли, и зачем? Например, моя жена, которая бывала и жила во многих странах: и в Америке, и в Германии, и во Франции, и в Италии, и в Китае, она любит говорить – «Академгородок — далеко не самое плохое место на Земле».
— А вот, кстати, что вы думаете про Академгородок? Большая часть вашей жизни связана с этим местом, вы наблюдаете его эволюцию много лет. Остается ли он по-прежнему комфортным местом для жизни?
— На мой взгляд, Академгородок застопорился в своем развитии и существует в слегка замороженном виде. Были разговоры о проекте Академгородок 2.0, но так и остались разговорами. В целом его инфраструктура и вот это особое очарование все еще актуальны, но с точки зрения удобства Академгородок все больше и больше отстает и дряхлеет. И с точки зрения самой науки тоже. Ведутся стройки, но не научные, а коммерческие. Определённый стимул даст СКИФ, но это небольшое окошечко. Особенно по сравнению с началом истории Академгородка, когда строились целые институты, и руководили ими ученые мирового уровня, которых привез сюда Лаврентьев. С тех пор развитие Академгородка вышло на полочку и остается в лучшем случае на том же уровне.
С собакой Бонифацием, 2026 г. Фото - А. Сковородина.
— Евгений Петрович, есть мнение, что физика частиц – самая сложная часть физики. Есть ли место некоторому снобизму в вашем сообществе?
— Нет, я так не считаю, хотя бы потому что ничего не понимаю в других областях физики. На этот счет хорошо говорил Лев Митрофанович Барков, который был суперученым. Он однажды рассказывал о работе, посвященной полупроводникам. И он говорил – «Я не понимаю, это уровень Нобелевской премии или студенческой курсовой?» В науке не может быть никакого снобизма, потому что она сильно сегментирована. Много людей занимается разными вещами, которые, может быть, и интереснее, и полезнее наших. Настоящая сложность физики частиц заключается в том, что чистой физикой мы занимаемся всего 2-3% нашего времени. Всё остальное — это рутинная деятельность. Рутина колоссально высокого уровня, требующая квалификации и интеллекта, но все же рутина, которая требует усидчивости, терпения, сильной вовлеченности. И к этому не все оказываются готовы. Недавно из НГТУ в теоротдел перевелся студент. Казалось бы, техническая специализация. Но ему почему-то стало интересно с чистого листа заниматься теорией, и он упорно работает в этом направлении, и вполне успешно.
— Выходит, при желании нет никаких преград.
— Выходит, так. Правильно Виктор Сергеевич говорит, что от работы теоретиком надо отговаривать – по мотивам высказывания Спартака Тимофеевича о том, что физик-теоретик должен прорастать через асфальт. Более того, Беляев считал, что теоретик первый год обязательно должен проработать в экспериментальной лаборатории. Он буквально заставлял это делать, говорил: «Я тебя иначе не возьму». И вот только после этого, если у человека сохранялось желание, он брал его к себе.
— Евгений Петрович, Вы прошли долгий профессиональный путь. Какие бы советы вы дали себе, юному специалисту?
— Заниматься тем, чем интересно. Иногда, к сожалению, это стремление приносит ущерб каким-то другим сферам, семье, например, часто она бывает стопором. Но все равно надо пытаться заниматься тем, что интересно, и стараться продвигаться вперед. Это, наверное, основное. Помимо этого, я бы дал совет побольше общаться с коллегами, многие сейчас сидят за компьютерами и телефонами и даже не видят собеседника вживую. Онлайн общение — это хороший вспомогательный инструмент, но живого общения оно не может заменить. Два-три слова вживую могут избавить тебя от недельных переговоров онлайн. Нужно ездить на конференции и общаться с коллегами, можно и семью в это вовлекать. Все мои зарубежные коллеги обязательно приходят ко мне в гости, и мы общаемся неформально. У нас это считается нормальным, но не везде в мире так принято.
— Евгений Петрович, назовите преимущества работы физиком?
— Я бы сказал так. Физика объединяет весь мир. И это преимущество отмечают не только наши ученые, но и зарубежные. Я ни раз слышал от западных коллег: «У меня брат – умнее меня, он пошел в бизнес, а я вот занимаюсь наукой». Почему же люди занимаются наукой, если это не всегда так же выгодно, как работать в бизнесе? Потому что наука – это большая международная тусовка. Ты общаешься с людьми со всего мира, и это очень интересно. И когда ты понимаешь, как устроена работа в других странах, в другой среде, ты можешь многое перенять и многому научиться. И, конечно, получить удовольствие от живого общения, от узнавания другой культуры.
Еще одно преимущество – это интересная и значимая работа. Изначально этот стимул и азарт сделать что-то новое, недоступное ранее, задал мне Лев Митрофанович. Стремление сделать что-то такое, чего никто не умеет, провести лучшее в мире измерение – это и есть научный интерес. Раньше мы отправляли наших студентов в Германию, и им там говорили: «Если нужно что-то очень хорошо измерить, это могут сделать только в Новосибирске». И радость от причастности к лучшим в мире результатам – и есть преимущество работы физиком.
Подготовила А. Сковородина.
Фото - архив Е. П. Солодова, А. Сковородина.